— Официальные источники продолжают называть официальные цифры потерь в Чечне. В среднем это получается, если посмотреть сообщения информационных агентств, два-три человека погибших в день в Чечне. Между тем в сегодняшнем репортаже НТВ, который шел из Ростовского военного госпиталя, речь шла о том, что в среднем количество погибших, которых привозят в Ростовский военный госпиталь, — 30 человек в день. В дни, когда идут тяжелые бои, поступает до 50-60 гробов. Вы чему больше склонны верить?

   — Во-первых, мы склонны верить тому, что мы сами узнаем. И к нам, и в Фонд "Право матери" обращаются родители, у которых ребята погибли, те, у кого ранены. Кроме того, региональные Комитеты солдатских матерей, которых около трехсот, имеют тоже свои данные уже по тем официальным документам, которые пришли в области. На самом деле, сейчас, конечно, в Чечне горячие дни, и мы не знаем точных цифр.

   — Вы у нас в эфире, примерно две недели назад ,называли ориентировочную цифру потерь к тому моменту – около трех тысяч человек. Конечно, это очень сильно расходится с тем, что называют официальные источники. Они называют несколько сотен погибших.

   — Во-первых, мы до сих пор не знаем, по какой методике наши военные дают эти цифры. Но это пусть будет на их совести. Мы разговариваем с офицерами, и, конечно, все говорят, что сейчас бои очень тяжелые и погибших бывает и двадцать, и тридцать, и пятьдесят человек в день. Кроме того, из опыта той войны и мы знаем, и военные подтверждают, что сложно бывает раненых забирать из зоны боев и доставлять их в госпиталь. Не всегда можно оказать первую помощь. Пример с погибшим генералом как раз подтверждает, что даже в случае такого высокопоставленного офицера и то были колоссальные проблемы.

   — Как вы вели подсчеты во время прошлой чеченской войны?

   — В ту войну там работали мемориальцы, там были мамы, которых чеченцы позвали, чтобы отдать пленных. Все списки и фамилии составлялись достаточно быстро. Мы смогли относительно полно оценить число погибших только к декабрю 1995 года, когда оказалось, что каждый субъект Федерации России потерял в среднем по сто человек. Некоторые субъекты — по 180. Из южных краев и областей много ребят попало туда и много погибло, сибиряки много потеряли. Получалось, что первый год первой чеченской войны унес около восьми тысяч человек. Сейчас мы воюем практически полгода и можем считать, что схема та же: так же берут города, так же их отдают. Тогда получается, наверное, около четырех тысяч погибших. Причем, мы всегда подчеркиваем, необходимо считать не только тех, кто погиб непосредственно в бою, но и тех, кто умирает от ран. Это тоже человек, который отдал свою жизнь государству, и он тоже должен обязательно быть увековечен.

   Эти списки – не праздное любопытство. Дело в том, что юридически у нас — мирное время. Нет никакого государственного постановления, которое бы подтверждало, что эти солдаты и офицеры погибли во время боевых действий, что раненые получили свои раны и увечья в боях. И государство не даст родственникам погибших никаких социальных гарантий, никакой защиты.

   — Какое извещение получает семья погибшего или раненого?

   — Семья раненого – никакого извещения не получает, если только сам мальчонка или медсестры, врачи как-нибудь не смогут послать письмо. Мы знаем, что обычно госпитальные сестры или мамы, которые там уже дежурят, сообщают, чтобы приехали родители. А так, официально никаких сведений.

   Раненых много, идут они обычно через две точки: через Моздок и через Махачкалу. Как правило, они задерживаются там недолго, их стараются как можно скорее отправить дальше, поэтому очень трудно проследить, где у нас мальчик. Мы на прошлой неделе искали мальчика, у которого ранение в руку. Маме сообщили,что он в Моздоке, потом он у нас потерялся. Что с ним, где он? Пришлось звонить в Ростов, там сказали, что его нет. Потом нашли в Волгограде. Мы связались с волгоградским Комитетом солдатских матерей, и они маме сказали, куда ехать. Эта неизвестность – это ведь тоже страшно.

   — Как я понимаю, есть какие-то права, о которых раненые и их родители попросту не знают. Я видела вчера в одном из телерепортажей мальчика, который звонил по телефону из госпиталя и говорил: "Вам же положено два билета. Вы можете ко мне приехать". Родители об этом не знают. Такое право есть действительно?

   — Вроде бы есть, хотя документа никакого пока мы не видели. Должен быть приказ , который выделял бы деньги госпиталям. В ту войну была традиция, что оплата шла через госпитали: родители приезжали, и им, действительно, оплачивали дорогу и гостиницу. Но это значит, что были какие-то документы. Как сейчас с этим, мы не знаем, никто нам не может толком ответить. На самом деле, ничто не мешает "Красной звезде" или любой другой газете и кому угодно напечатать эти документы, чтобы люди точно знали, что, занимая две тысячи рублей, они приедут и отдадут.

   — Вы обращались в какие-то официальные органы?

   — Мы периодически звоним в Генштаб. Некоторые вопросы родителей просто ставят нас в тупик. Например, простой вопрос: как считают сейчас ребятам дни службы? Кто-то им говорит, что день за три, кто-то – день за два. В результате полковник Генштаба ответил, что есть приказ министра обороны, по которому участникам боевых действий день службы считается за два, они должны быть раньше уволены.

   Я спрашиваю: "А по внутренним войскам?" Он говорит: "Этого я не знаю, звоните им". Но ведь каждая мать не может позвонить в Генштаб! Нужны открытые документы, которые можно было бы опубликовать, например, в "Российской газете".

   — Не оказывается ли на вас давление российскими властями?

   — Мы настолько независимая организация, что какое-то давление на нас оказать очень сложно. Мы сами матери и работаем для того, чтобы помогать семьям солдат и призывников. Что бы ни было, все равно, пока мы умеем это делать, мы будем это делать.

   — А не поступало ли вам просто прямых угроз со стороны, может быть, представителей военных властей? Скажем, вам предлагали бы прекратить обнародование реальных данных или просто ваших данных о потерях, если они расходятся с официальными цифрами. Такого не было?

   — Очень давно военный прокурор, полковник юстиции, сказал, что списки погибших и раненых не являются военной тайной. До сих пор никто этого не опроверг. Мы с 1995 года пытались и пытаемся продвинуть федеральный закон о порядке опубликования списков погибших, раненых и пропавших без вести.

   Единственный аргумент, который выдвигают все время военные, — что это неэтично: а вдруг родители в этом списке увидят своего сына. А гроб присылать, они считают, этично. То есть это глупый совершенно аргумент, и он не может приниматься во внимание.

   Все дело, к сожалению, в попытке сохранить советскую закрытость. Но это оскорбление памяти павших и это неуважение к родителям раненых и к самим раненым! Когда госпиталь полон, врачи и сестры всегда рады, если разумная мама приезжает и помогает. От этого никому не будет вреда. Наоборот, и мальчикам легче.

   Комитет солдатских матерей ходит в госпиталь, навещает, помогает, но у них тоже силы достаточно небольшие.

   В подразделении сержанта Тарасюка — погиб каждый десятый.
"Сержант Николай Тарасюк лежит в госпитале номер 1458, который находится на северо-западе Чечни. Вместе с ним в переполненном госпитале лежат и его боевые друзья, чудом оставшиеся в живых. Среди оставшихся на фронте активных "сослуживцев" он насчитал 8 человек из ста. По словам 20-летнего сержанта Тарасюка, большинство его товарищей — убито или ранено в боях за Грозный."

   12 января: Корреспондент Радио Свобода Иван Петров сообщил из Краснодара:

   "С начала новой чеченской кампании в Чечне и Дагестане погибло, по официальным данным, 47 уроженцев Кубани.
В связи с резким обострением ситуации в Чечне десятки звонков поступают в штаб дивизии №2 внутренних войск, которая дислоцируется в Краснодарском крае. Командование дивизии отказывается давать информацию о количестве погибших и раненых.

   Как сообщает сегодня Газета.ru со ссылкой на Агентство Интерфакс, в Екатеринбург (Свердловская область, Урал) в ночь на среду военным самолетом из Моздока (Северная Осетия) доставлено еще 37 военнослужащих, раненных в Чечне.

Как сообщили в Уральском окружном госпитале внутренних войск, у бойцов осколочные и пулевые ранения. Всего в екатеринбургских госпиталях уже находится около 200 военнослужащих и бойцов спецподразделений МВД России — раненных в ходе военных действий на Кавказе." 

   22 января: По сообщению активиста Самарского отделения Международного Общества прав человека (МОПЧ) Николая Елизарова, раненные в Чечне российские военнослужащие в большом количестве прибывают в Самару. Через окружной военный госпиталь(начальник — полковник В. Молоков) прошло уже более 300 человек. 21 января от полученных ранений скончался молодой солдат из Вологды Андрей Романов.

   Понес потери и сводный отряд Приволжского ОМОНа, воюющий в Чечне, — сообщает Николай Елизаров. Погибло три человека — инспектор по боевой и физической подготовке Сергей Банцер, командир взвода Владимир Кузнецов, старший сержант Федор Пеликсанов. Состав отряда ныне насчитывает 47 омоновцев из Тольятти и 50 человек из Самары. Срок их командировки в Чечню продлен до 1 марта.

   19 января: Агентствo Нидерландской Прессы и российская газета ANP-RUSNET сообщили о том, что данные российского Союза комитетов солдатских матерей, опровергающие официальную информацию правительства о потерях среди личного состава федеральных сил в Чечне, могут подтвердить раненые солдаты, находящиеся на излечении в военном госпитале в Екатеринбурге.

   По мнению раненых солдат, официальные данные Министерства обороны России о погибших военнослужащих в Чечне — уменьшены в четырнадцать раз. По словам одного из участников боёв за Старопромысловский район Грозного, только в одном бою было убито 40 его сослуживцев.  

   21 января: Как сообщило сегодня Агентство Социальной Информации, уже 10 солдат-красноярцев погибли на чеченской войне. По данным Красноярского краевого комитета родителей военнослужащих, более половины отцов и матерей, чьи сыновья проходят службу в Чечне и Дагестане, уже несколько месяцев не получают известий о своих детях.

   Несколько раз для проверки родители запрашивали информацию о ребятах, про которых было точно известно, что они ранены и лежат в госпитале, и получали неизменный ответ: с ними все в порядке. Кто скрывает истинное положение дел и почему это выгодно, не знают ни родители, ни члены комитета.

   24 января: НТВ показало  репортаж из госпиталя в Перми, куда поступило большое количество раненых российских военнослужащих.

   Солдаты рассказывают о больших потерях, связанных с активными боями в Грозном в последние дни.  

   Корреспондент за кадром: "Ростовский военный госпиталь.В последние месяцы при здешнем морге в полной мере развернул свою работу так называемый ЦППООП — Центральный пункт приема обработки и отправки погибших. Через этот пункт проходят все погибшие в Чечне военнослужащие Министерства обороны, плюс умершие от ран пациенты госпиталя."

   Корр.: Поток сейчас 30 человек как минимум. В день?

   Посетитель госпиталя: — В день.

   Корр.: Это погибших?

   — Это погибших, речь идет о погибших ...

   Корр.: То есть это все вы видите своими глазами?

   — Да, я был в морге, поэтому я говорю за морг, я разговаривал с патологоанатомом здесь.

   Корр.:- Много сегодня было?

   Работник склада: 15.

   Корр.: Так каждый день по 15 выходит, да?

   — Да нет, по-разному. В субботу, говорят, очень много было. В субботу 30 было.
... 

   Солдат: Собирались наступать. Освобождать высотку. Вот. Была команда отступать на БМП... нескольких задавило просто по нелепости.

   Офицер: В первый день взятия погиб начальник разведки нашего полка, погиб геройски, представлен к званию Героя Советского Союза... Героя Российской Федерации. Со связкой гранат пошел на вражеский дот, практически его уничтожил, напевая при этом патриотическую песню.

   Корр. за кадром: Если тело опознано, свидетели заполняют соответствующие бумаги. Затем эти документы приобщаются к личным делам погибших. Это такие красные папки, в каждой из которых человеческая жизнь. Все данные о погибших тут же заносятся в компьютер. По идее, один сотрудник за день должен обрабатывать 6 папок.

   Сотрудник лаборатории: Шесть — это, в общем-то, та норма, предел, как говорится, две работы в руки не возьмешь. Понимаете. Я, если мне нужно еще дополнительно, я, естественно, задерживаюсь.

   Корр.: То есть бывает и больше, чем шесть?

   — Бывает и 15, и 18.

   Корр.: Кроме вас вот этой работой сколько еще людей занимается? Вы одна единственная?

   — Нет, у нас целый отдел. То есть у нас 4 человека должны полностью...

   Корр. за кадром: ...Но ведь в Чечне воюют еще и внутренние войска, а также ОМОНы, СОБРы, сводные милицейские отряды. И они, как ударная сила, несут наибольшие потери. Примерные данные на этот счет выясняем опять же на Ростовском вокзале у проводника багажного вагона поезда "Нальчик-Москва". Для транспортировки гробов вглубь России традиционно используется именно этот ночной поезд.

   Проводник поезда: Каждый день меньше 10 не бывает. На Сибирь — 17, в Москву 15. Вот посчитай, сколько.

   Корр. за кадром: По признаниям сотрудников вокзала, эти ежедневные цифры в момент обострения боев могут доходить до 50 и даже до 60 гробов в день, как, например, в период так и не состоявшегося новогоднего перемирия. 

   Борис Соболев. Мерсес Сетхонян. Игорь Григорьев. НТВ. Ростов. 24 января 2000 г. Программа "Итоги". 

   24 января: Корреспондент Радио Свобода Сергей Слепцов передает сегодня из Ростова- на- Дону:

   "По сведениям из военных источников, только за минувшие выходные дни в Ростов, в окружную военную судебно-медицинскую лабораторию, доставлено более пятидесяти тел российских солдат, погибших в Чечне. Однако по этим цифрам вряд ли стоит судить об истинных размерах российских потерь на фронтах второй чеченской войны.

   В настоящее время Министерство обороны России, похоже, наступает на те же грабли, что и в середине 90-х годов. Значительное число тел убитых солдат отправляется к месту захоронения, не пройдя через фильтр и учеты печально знаменитой 124-й военной судмедлаборатории. Что же касается убитых солдат и командиров внутренних войск, несущих большие потери в последнее время, то они вообще не учитываются и не исследуются судебными медиками. Это притом, что результаты опознавания неузнаваемо изуродованных тел зачастую весьма сомнительны, и процент погрешностей очень высок.