— Ирэна, расскажите, пожалуйста, где Вы родились, кто Ваши родители…

   — Я родилась в 1950-м году, в Словакии, выросла в маленьком городке Тренчин. Потом мы жили в Братиславе. Когда в 1968-м началась советская оккупация Чехословакии, мои родители решили эмигрировать. Моя мать в 50-х годах сидела в тюрьме по обвинению в "шпионаже", и, когда появились войска Варшавского пакта, родители опасались худшего.

   Я, конечно, не хотела уезжать, меня, можно сказать, "эмигрировали насильно". Мы приехали в Швейцарию, страну такую благополучную, а ведь я хотела защищать свою родину. У меня как будто отобрали право на сопротивление...

   — Вам было уже 18 лет?

   — Да. В Швейцарии я продолжила изучение русского языка в университете. Хотя это считалось предательством — учить язык оккупанта. Но я люблю языки, я способна к языкам, и русский начинала учить еще в школе, на родине. Тем более, я работала в "Эмнести Интернэшнл" и была координатором швейцарских групп, в которых были советские политзаключенные.

   Я переводила на немецкий "Хронику текущих событий", мы приглашали русских диссидентов, которых выселяли на Запад, и я была для них переводчицей. Я работала в "Эмнести" 13 лет и знала многих правозащитников по их материалам, по их письмам; тесно сотрудничала с Кронидом Любарским, получала от него сведения, он приезжал в Швейцарию. Мы писали письма протеста, информировали западную общественность. За эту мою работу у меня отобрали чехословацкое гражданство.

   Потом, в 1989-м, после "бархатной революции", когда я поехала домой, гражданство мне вернули... Я стала приезжать, писать. Уже с 1980-го года я перешла на немецкий язык, стала писать для немецких газет и работала как писатель тоже.

   — Ирэна, вопрос по поводу русского языка. Как все-таки это происходило — выбор языка. От любви к России или оттого, что это был язык оккупантов, с которыми надо было бороться?

   — Еще до оккупации 1968-го года, в школе, где я училась, было принято ненавидеть Советский Союз. Но, повторяю, я очень люблю языки вообще, и у меня к ним талант. А первым иностранным языком у нас был русский, в нем я почувствовала возможность перевоплотить себя, стать другой через язык. Я как будто играла иную роль, жила иной жизнью. У меня была двоюродная сестра, с которой мы тайком говорили по-русски, вернее, на какой-то смеси, эдаком "секретном языке". Если бы другие ребята узнали, они бы очень над нами смеялись. Было принято не любить русский язык. Когда меня вызывали к доске, я специально говорила плохо, иногда даже вообще молчала.

   — Чтобы не показать...

   — Да, чтобы не выдать свою любовь к языку и чтобы выглядеть в глазах товарищей диссиденткой. Дошло до того, что у меня была почти самая плохая из всех отметка по русскому языку, и это считалось хорошим тоном. Но в глубине души я отделяла русский язык от Советского Союза.

   — Это уже в университете, в Швейцарии, когда Вы работали в "Эмнести", или...

   — Нет! Когда я еще была девочкой, в 12 лет.

   — В 68-м Вы знали о выходе советских диссидентов на Красную площадь?

   — Для меня это сыграло огромную роль! Если бы не было этой демонстрации, я, наверное, не смогла бы, сама перед собой, принять решение, уже будучи в эмиграции, поступить на славистику, добровольно заниматься русским языком и литературой.

   — А как Вы узнали об этом?

   — Из эмигрантской чехословацкой прессы. Потом я познакомилась с некоторыми участниками демонстрации. От имени "Эмнести Интернэшнл" я приглашала в Швейцарию Наталью Горбаневскую. Она выступала с сообщением о злоупотреблениях психиатрией в политических целях. Я сама тоже стала членом международной ассоциации, основанной Реддауэем. Я поехала к Реддауэю в Лондон, писала о нем. Я познакомилась с Виктором Файнбергом, очень хорошим человеком. Я часто вспоминаю тот вечер, когда он приехал ко мне домой, в Базель. Мы сидели всю ночь, он мне рассказывал, как проходила демонстрация, как на них бросились гебисты, как ему выбили зубы... Виктор мне тогда сказал, что эти пять минут свободы на Красной площади стоили пяти лет в психушке…

   Я уже тогда работала преподавателем русского языка и была переводчиком на разных конференциях. Для меня было очень важно видеть таких людей, русских, которые выступали против бесправия. Анатолий Корякин, психиатр из Харькова, приехал в Цюрих прямо из тюрьмы, Юрий Орлов на пути в США заехал в Женеву и провел пресс-конференцию. Я познакомилась с Буковским, который организовал в Париже Интернационал Сопротивления, подружилась с Игорем Померанцевым, ездила в Париж к Андрею Синявскому, вместе с русской феминисткой Татьяной Мамоновой работала над изданием о положении женщин в СССР. Я делала интервью с этими людьми и печатала их в Швейцарии и в Германии.

   — Ирэна, извините за банальный вопрос, а вот эти русские люди, эти диссиденты, они как-то повлияли на Ваше отношение к России и вообще на Вашу жизнь?

   — Очень существенно. Они давали мне надежду. Но, думаю, и я была важна для них. Они, в общем-то, сначала были там, на Западе, довольно потерянные. И я для них была, с одной стороны, такой западной, а с другой, хотя я и не была русской, — своей. Я смогла объяснить им западную жизнь и приблизить их к людям Запада.

   — И Вы, наверное, хорошо это понимали, потому что в свое время сами прошли через адаптацию к эмиграции?

   — Да, я их очень хорошо понимала. У нас — чехов и словаков — это приспособление к западной жизни шло лучше, чем у русских. Им было труднее. Я лучше приспособилась и могла играть роль "моста". Я ее до сих пор играю. Я не ставила себе цель полностью войти в швейцарское общество и в нем раствориться. Я сознательно сохраняю дистанцию.

   — Вы считаете, простите за такой провокационный вопрос, что люди с Востока, назовем их так условно, интереснее, чем люди в Швейцарии, чем люди на Западе?

   — Так нельзя сказать... Ощущая себя "мостом", я соединяю обе стороны. Я думаю, что понимаю западных людей тоже глубоко. И у меня к ним тоже есть нежность. Может быть, на таком более дистанционно-интеллектуальном уровне. В них хорошо то, что они дают ближнему много пространства, не угнетают чувствами.

   — Если я правильно понимаю, в этом посредничестве между людьми Востока и Запада Вы видите свою миссию?

   — Миссия – слишком сильное слово, но раз уж моя судьба так сложилась, я пытаюсь воспользоваться тем, что она дает. В 1989-м я вернулась в Чехословакию и не нашла ее такой, какой она была в моих эмигрантских мечтах. Изменилась страна, изменилась и я. Сначала у меня были такие романтические представления, что вот я приеду и смогу вновь раствориться и стать такой же словачкой, а точнее — чехословачкой, какой я ощущала себя тогда, в 18 лет. Но, слава Богу, это невозможно.

   Я должна соблюдать контуры своей индивидуальности. Это моя реальность. Я живу в разных культурах, приспосабливаясь к ним, и потом выхожу из них.

   — Вы печатаетесь в Словакии?

   — Да, со времени революции я все мои тексты посылаю туда, их переводят и публикуют. В этом году на словацком выходит моя вторая книжка, сборник эссе, репортажей и рассказов.

   — Вы изучали славянскую филологию?

   — Главным образом русскую. Кроме того, я окончила философию и психологию. На протяжении 12 лет я работала психологом в медико-психологическом исследовательском институте.

   — Ирэна, а когда Вы попали в Россию первый раз?

   — В 1992-м году. Я предложила главному редактору журнала TAGESANZEIGER MAGAZIN в Цюрихе, где я работала, репортаж о бывших диссидентах в России — чем они сегодня занимаются. Я прилетела в Москву и познакомилась тогда с Валерием Абрамкиным, Сергеем Ковалевым, Андреем Мироновым, Мустафой Джемилевым, Татьяной Великановой и снова встретилась с Владимиром Буковским, который как раз приехал в Москву. Мы брали интервью у Сани Даниэля и Арсения Рогинского в "Мемориале". Вместе с итальянскими операторами мы пытались снять о них фильм. Но фильм не получился. Я не умею делать фильмы, я просто пишу. Но материал у нас остался. Тогда я написала большой репортаж, стала приезжать и делать другие репортажи. Я начала работать с Валерием Абрамкиным и Андреем Мироновым.

   — И Вы стали журналисткой, специализирующейся по России?

   — В общем, да. До этого я интенсивно занималась Западной Африкой. В 1984 году я приехала в первый раз именно в Гвинею, в которой после смерти коммунистического диктатора-президента Секу Туре рухнул социалистический режим. До этого это была полностью закрытая страна. Развитие Гвинеи, за которым я слежу, — прототип того, что сейчас происходит в Центральной и Восточной Европе.

   — Вы были там от "Эмнести"?

   — Главным образом, как журналистка. Но по линии "Эмнести" я тоже делала материалы, там ведь были жуткие концлагеря, например, политзона Камп Буаро в центре столицы Конакри. Я посетила этот, уже пустой, лагерь, брала интервью у бывших политзаключенных, организовывала для них медицинскую помощь.

   А потом пошла волна беженцев из Либерии, и я организовала для них небольшую гуманитарную помощь и писала об этом. Две трети населения Либерии бежали в соседние страны. Тогда я в первый раз увидела полную незащищенность и голод. Потом в горском гвинейском городке Маму мы вместе с двумя гвинейскими интеллектуалами, эмигрировавшими в Париж, основали библиотеку. Привезли из Швейцарии книги и учебники — целый грузовик!

   — Вы постоянно там жили или приезжали из Швейцарии?

   — Приезжала. Я и сейчас там бываю... Африка меня многому научила. До 1989 года я нашла в Гвинее замену своей родине. Я там даже могла говорить по-русски. Многие гвинейцы учились в СССР, например, в военном училище в Казахстане. Русские специалисты приезжали в Гвинею. Были там и чехи, которые, кстати, помогали местной тайной полиции пытать электрическим током заключенных.

   — В этом состояла социалистическая "интернациональная помощь"?!

   — Да, хотя из Чехословакии привозили и сахар.

   — Да, конечно. Это все публиковалось. Много. Я написала на африканскую тему две книги. Первая — детская. Сюжет — встреча африканского мальчика с белой девочкой. Такая поэтическая книга о дружбе и против расизма. Я написала ее вместе с гвинейским автором Альфа Барры. Вторая — сборник новелл. Тоже на черно-белые темы, не только об Африке, но и о людях с Карибских островов.

   — А на каком языке?

   — На немецком. Столкновение с колониализмом в Африке затронуло меня очень сильно. Что такое колонизованный человек и какова его психология? Я много размышляла на эти темы. В каком-то смысле, это была подготовка к Чечне...

   — Ирэна, скажите, похожа психология колонизованного человека на психологию советского человека? Человека колониальной страны и человека тоталитарной империи?

   — Не знаю. Но я могу сказать следующее. Русские открыто ведут себя как колонизаторы. Француз или англичанин вряд ли позволит себе сегодня такое хамское поведение. То, что я увидела здесь, в России, отношение русских к народам не русским, такое просто невозможно уже и в Африке. Я уж не говорю о разговорно-бытовом уровне, это сквозит даже в газетных статьях.

   Конечно, и в Европе есть Ле Пенны, но их очень мало. А то, что здесь интеллектуал может себе позволить публично, обнажая свои колониальные комплексы, в Европе не опубликуют, просто не примет общество. Там расисты вынуждены вести себя осторожно.

   — Ирэна, в "Эмнести" Вы занимались диссидентами, в Африке беженцами и политзаключенными, и вот Вы в Чечне… Вас привлекают экстремальные ситуации? Вы чувствуете, что Ваше участие может хоть как-то помочь людям? Или Вы, как психолог, исследуете людей в таких ситуациях?

   — И то, и другое. Например, я сделала большую исследовательскую работу с бывшими политзаключенными из разных стран. Когда я с ними беседовала, я спрашивала их не только про ужасы тюрьмы, я хотела выяснить, какие духовные ресурсы помогли им выжить.

   Меня интересовали не только ужасы, а именно это выживание в экстремальных ситуациях. И я сделала большой текст — 60 листов, в котором описала разные факторы, которые они отмечали, что им помогало...

   — И вот в феврале 1996-го Вы оказались в Чечне…

   — Я не знала до этого ни одного чеченца, ни одну чеченку. Когда началась эта война (1994-1996 г. — прим. ред. "Карты"), я как раз писала репортаж о русской мафии и о ГУЛАГе. Я вернулась с Дальнего Востока, где мы были с Валерием Абрамкиным, правозащитником, который занимается реформой ГУЛАГа. И вдруг я почувствовала, что это событие так выбило меня из колеи, что я не могу работать, не могу сосредоточиться ни на чем. Почему-то эта война затронула меня как ни одна другая...

   — Ирэна, скажите, в первый период средства массовой информации на Западе освещали это событие широко? Были подробные репортажи?

   — Да, репортажи были. Но все было очень сухо, никто не говорил подробно о самих чеченцах, о человеческом, о душевном аспекте трагедии. Я благодарна правозащитнику и журналисту Андрею Миронову, который часто ездил в Чечню, и именно от него я узнала подробности и детали о чеченцах и о том, какая это безнравственная война, притом, что вообще все войны — безнравственны.

   Тогда я встретилась в Женеве с Сергеем Адамовичем Ковалевым и договорилась, чтобы поехать с ним в Чечню. В феврале 1995 года я приехала в Москву к Сергею Адамовичу, но, к сожалению, в тот раз поездка не состоялась. Но я написала большой очерк-портрет о Ковалеве.

   Война продолжалась, и я чувствовала сильный порыв туда ехать…

   Прошел год. Я решила писать о чеченских женщинах. В феврале 1996-го все видели только мужчин с "калашниковыми", никто не писал о женщинах. И вот когда я поехала в Чечню первый раз, как раз начали бомбить Серноводск…

   — Ирэна, встречаясь с Вами в Чечне, я видел, как Вы настолько проникались проблемами, настолько сопереживали, что буквально растворялись в этом народе…

   — Да, такое было у меня... В Африке, например, в Гвинее, я настолько слилась со страной, настолько полностью вошла в быт африканской женщины, что сама чувствовала себя африканкой… Носила африканскую одежду, подражала походке, танцевала по-африкански.

   Я так не только жила, но и сделала из этого систему своей работы. Я переходила в другой мир, душу целиком, без остатка. Я переходила в другой мир, в душу народа, я растворяла свою личность. Поэтому я смогла описать чужой мир изнутри.

   Да, вот так, медитативно. Но такой метод требует очень много сил, и я часто от этого болела. Особенно переходя обратно. Я только в процессе писания сама себя вытаскивала оттуда и опять находила себя.

   Чтобы собрать свою душу вновь, нужно очень много энергии... После Чечни я почти потеряла голос. А когда я была там — я вообще была беззащитна. Правда, теперь я уже смотрю на такой метод, когда не делается различия между профессией и личной жизнью, как на большую опасность для себя…

   — Ирэна, вот Вы приехали первый раз и сразу такая экстремальная ситуация с Серноводском — бомбардировка, "зачистка". Скажите, у Вас не было чувства, что ничего этого больше не хочется видеть?

   — Нет, у меня, где бы я ни была, сначала не было предела. Наоборот, у меня всегда возникало чувство, что я должна возвращаться, идти все дальше и глубже. И я полностью раскрывала глаза. Но все-таки вы правы. Я ведь уехала оттуда и тем самым установила дистанцию.

   Перед тем как ехать в Чечню, в Москве, я познакомилась с Маликой из села Самашки. Общение с ней произвело на меня самое сильное впечатление. Это была первая женщина-чеченка, с которой я разговаривала. И вот в разговоре с ней я вдруг ощутила, что еду в Чечню не потому, что там российские войска, которые когда-то оккупировали Чехословакию, бомбят колонизованный народ, а потому, что чеченцы — высоконравственный народ и что я хочу прикоснуться к их культуре и понять их духовность.

   Малика мне раскрыла такое... И я все это там нашла!

   Я полюбила чеченский народ с первого же прикосновения. И эта любовь получилась взаимной. Они мне говорили, что это у них редко получается, что иностранец так входит в их дела. Я чувствовала и моральную ответственность за то, чтобы об этом брошенном на произвол судьбы народе узнали на Западе.

   Вы же знаете, как там было мало западной прессы. Когда я вернулась в Швейцарию, я сразу же стала экспертом по Чечне, хотя это было довольно смешно, ну что я там знаю? Однако на фоне общего незнания...

   Очень важен был для меня и еще один момент. В1968 году у меня как бы было отобрано право на сопротивление. И вот когда из Грозного или из Ингушетии я посылала по факсу свои статьи в швейцарские и немецкие газеты — "Цайт", например, или "Франкфурт рундшау", — я чувствовала, что я — сопротивляюсь. Что будто я не в Чечне, а на своей родине в Словакии, но мое оружие не камни, как было тогда, в 68-ом, а удостоверение журналиста, немецкий язык и те газеты, куда я посылала информацию о геноциде чеченского народа.

   Я вновь вернула себе право на сопротивление. И я воспринимала теперь свою вынужденную эмиграцию как некую тренировку, как подготовку, как обретение оружия в моем праве на сопротивление. Мой немецкий язык был подготовлен к этому моменту, с ним в руке я сражалась против войны и безнравственности, за народ Чечни. Народ-диссидент, понимаете? Раньше я встречала только диссидентов-одиночек. Я ездила по многим странам, но я никогда не видела такого народа, как чеченский. Такого достойного, храброго, с таким чувством юмора!

   Я в первый раз была на войне. Я не военный корреспондент и не буду военным корреспондентом, в этом деле для меня нет никакой притягательности. Но здесь я сразу же почувствовала себя повстанцем. Мы нашли друг друга – Чечня и я. Там я пережила некоторые важные для меня моменты.

   В Серноводске российские войска при "зачистке" сожгли мечеть — центр духовности для этого народа, они, видно, думали, что так просто смогут убить Бога…

   Когда мы вышли из развалин мечети — я была с одной чеченкой — там было опасное место, такой окоп, все опасались, что там — мины. И когда я увидела, что моя спутница боится, я прыгнула первой. Я взяла на себя! И этот маленький прыжок меня освободил...

   Вокруг руины, горят дома, а у меня в душе такой свет и такая легкость! Я перешла некий барьер, я иду первая, значит, я не боюсь. Чеченцы говорят, что эта война дала им силу. И мне — тоже. Огромную силу! Я вообще не боялась там. Я говорила себе — ты не должна умереть, потому что ты должна озвучить их голоса, в этом твоя миссия — их должны услышать.

   Когда я возвращалась на Запад, меня спрашивали — страшно? И я говорила: какой страх?! Там другое... Я наконец-то нашла духовность.

   — Я правильно понял, что Вы почувствовали себя одной из них, а отсутствие страха, столь присущего стороннему человеку, было знаком этого родства?

   — Да. Я себя не отделяла от них. Когда мы входили в Серноводск, один старик нам сказал — будьте осторожны, там могут быть мины, смотрите! И тогда вдруг я испугалась. Я остановилась, а женщина, с которой я шла — Зула, — пошла впереди. Я иду за ней и думаю: "Вот сейчас взорвется... Оторвет руку, ногу..." И вдруг мысль: " Как же я могу так думать! У меня нет права идти за этой женщиной. Раз уж я пошла так далеко, я просто обязана идти с ними наравне". И я ее догнала.

   Это такое, такое... ну, приличие. Я думаю, что часто в Чечне люди погибали из-за такого "приличия"…

   Когда в мае я еще раз приехала в Грозный со съемочной группой из Швейцарии, нас сильно обстреляли на главной площади. Мы стоим, над головами свистят пули, а Зейнаб и Майя говорят, что они сожалеют, что они со мной так делают, то есть подвергают мою жизнь опасности. Но ведь у меня и у самой есть разум, чтобы сказать — я не пойду под пули. Но я думаю — раз они идут, я тоже пойду. Раз они так, то и я так...

   Но теперь мое отношение к подобным вещам поменялось. Когда я, уже после войны, в декабре 1997 года поехала в Грозный, там уже была опасность не со стороны российских военных, а со стороны чеченских похитителей людей. Я ни в коем случае не хотела бы попасть в их руки. Я теперь сама хочу решать и отвечать за свою жизнь. А тогда я полностью доверяла своим чеченским друзьям…

   — Это так и есть. Они это так и воспринимали и очень переживали. Именно поэтому я вела себя там очень дисциплинированно. Я не уходила ни на шаг от охраны. Эти ребята были такие честные, хорошие люди! У чеченцев вообще очень сильно развито это архаичное чувство, это мужское начало — защищать женщину. И у меня было полное доверие к ним. Если бы меня кто-то тогда похитил, это было бы несчастьем не только для меня и моих детей, но и для них, для самой Чечни.

   — Ирэна, а когда Вы решили, что нужно искать деньги, чтобы помогать беженцам из Чечни не только своими журналистскими публикациями?

   — Да сразу же пришла эта мысль, потому что у меня есть возможности, есть опыт находить "гуманитарные деньги". Я ведь делала благотворительные проекты для Африки. Был у меня проект с правозащитником Валерием Абрамкиным, были проекты и в Чехословакии. В Швейцарии у меня есть знакомые в разных организациях, они мне доверяют.

   Я сразу же поняла, что найти деньги на помощь мирному населению гораздо легче, чем повлиять на политику западных правительств. Первые деньги я нашла для кавказских правозащитников, они собирали информацию о вопиющих нарушениях прав человека в ходе войны. А потом пошли другие проекты: для Центра миротворчества и общественного развития, для реабилитации беженцев, для Комитета "Гражданское содействие" Светланы Ганнушкиной. Теперь я хочу это продолжать профессиональным образом.

   Сейчас опять началась война в Чечне, и она гораздо хуже той. В этот раз я не еду туда, но продолжаю заниматься гуманитарной помощью, писать статьи, объяснять в прессе, по радио, кого именно убивают путины. Я связана с другими такими людьми-одиночками – "болельщиками" чеченского народа. Они в разных странах, мы поддерживаем друг друга, как семья. Вы, Андрей, ведь тоже из этой семьи. И эти нитки любви никакой танк, никакая бомба не разорвет, они тонкие и очень прочные.

Москва-Базель